Ниже перепост из дружеского журнала.
У автора запись "для друзей", имя на всякий случай уберу.

Октябрь 2012
Транскрипт выступления, фрагмент.
====
О ЛЕВИЗНЕ
Теперь я должен пояснить, что именно я понимаю под левым. Здесь очень легко запутаться, потому что словом «левый» называют и людей, и партии, и программы, и законы, и настроения, и целые эпохи. Поэтому мне придется дать собственное рабочее определение и дальше держаться именно его.
СТР. 7
Прежде всего надо сказать, что левизна существует в самых разных формах — от государственной доктрины, насаждаемой через школу, университет, прессу, партийные инструкции и обязательные семинары, до маргинального кружка людей, сидящих в кафе и говорящих вещи, окружающим почти непонятные. Между этими полюсами есть множество промежуточных форм. Можно представить себе Северную Корею как предельный случай официальной левизны. А можно представить себе Францию после Наполеона, где утопические социалисты еще скорее вызывают смешанное чувство любопытства и насмешки, чем страх. И то и другое — левое, хотя институционально это несоизмеримые вещи.
Поэтому слово «левое» я применяю прежде всего к определенному умонастроению. Для экономии речи тем же словом я буду называть и людей, и организации, и тексты, и программы, когда они являются носителями этого умонастроения. Но важно помнить, что речь идет не о фиксированном партийном ярлыке, а о типе отношения к общественной и хозяйственной жизни.
Еще одна необходимая оговорка: левое гораздо шире социалистического. Если принять определение Мизеса — а я считаю его точным, — то социализм есть такое устройство, при котором все средства производства находятся в исключительном распоряжении организованного общества. Это и только это является социализмом. Всё остальное — блуждание вокруг него. Но если мы хотим понять идеологические бури XIX и XX веков, то изучать один лишь социализм недостаточно. Левое поле шире, разнообразнее и внутренне противоречивее.
Я бы выделил здесь несколько основных традиций.
ПЕРВАЯ — социалистическая. Это, пожалуй, наиболее известная сегодня форма левого. Ее ядро — желание построить общество нового типа. Средства могут различаться: здесь между социалистами много споров. Но общее у них одно — стремление к общественному или государственному контролю над средствами производства и, в конечном счете, над самой производственной сферой. В практике же социализм почти неизбежно стремится распространить контроль на всю общественную жизнь. Либо потому, что иные сферы влияют на производство и без их подчинения производство контролировать невозможно, либо потому, что, столкнувшись с последствиями собственных ошибок, социалисты почти всегда пытаются устранять эти последствия всё теми же социалистическими средствами.
Это важная черта. Если было принято неверное решение и оно привело к плохому результату, социалистический ум почти никогда не делает отсюда вывод, что сам принцип вмешательства был ложен. Наоборот: раз не получилось, значит, вмешались недостаточно глубоко. Так из инфляции вырастает продразверстка, так из одной меры контроля растет следующая. Логика примерно такая: баржу нагрузили, а она не всплывает — значит, надо грузить еще. Мы дали экономике ликвидность, а кризис не кончился — значит, дали недостаточно. Надо дать еще.
Для социалистической традиции характерен и особый мессианский, почти религиозный пафос. Социализм всегда подает себя как нечто исторически окончательное, как великое откровение о будущем. Отсюда и культ пророков, и любовь к трибуне, и убеждение, что
8
речь идет не о частном политическом проекте, а о законе всемирно-исторического развития. Именно поэтому социализму тесно в пределах одной страны: он по самой своей природе экспансионистичен. Если где-то остались островки капитализма, значит, всемирное дело не завершено. Отсюда и идея, так хорошо знакомая советскому школьнику, о всемирно-историческом характере социалистических преобразований. Это не риторическая надбавка, а точное выражение сути.
У социализма есть и собственная метафизика препятствия. У христианина это дьявол, у социалиста — трудности. Реализация исторического закона постоянно натыкается на трудности; значит, требуется борьба. Отсюда этот особый пафос борьбы, очень узнаваемый по всей социалистической литературе — от утопистов до марксистов.
При этом корни социалистической традиции гораздо старше XIX века. В древности она живет в форме утопии, то есть развернутого литературного описания желаемого устройства общества. В Средние века — в форме народных ересей, уравнительных движений, общинных мечтаний. А в новое время происходит ее мощный подъем. Почему? Потому что свободная рыночная экономика, разрушая старые феодальные путы, резко повышает производительность и одновременно дает части общества свободное время. Пока человек вынужден с утра до ночи сучить руками, чтобы просто прокормить детей, ему не до того, чтобы сидеть в кафе и размышлять о судьбах мира. А когда производительность выросла, когда барьеры на торговлю и производство начали сниматься, когда исчезают цеховые ограничения, внутренние таможни и запреты, внезапно образуется большой слой людей, у которых есть досуг. И вот этот досуг, соединенный с наблюдением чужой нужды, порождает очень сильное внутреннее напряжение.
Раньше в сословном обществе всё было как будто заранее распределено: одному положено охотиться и пировать, другому — тянуть лямку. И обе стороны воспринимали это как часть естественного порядка. Но когда порядок начинает выглядеть не естественным, а изменяемым, когда человек сидит в кафе и видит рядом прачку с тяжелой тележкой или носильщика, у него возникает мучительное чувство неловкости. Он вроде бы должен что-то сделать. Первая возможная реакция — личная: выйти из кафе, взять второй конец носилок, открыть кошелек, помочь. Но очень часто это не делается. Вместо этого происходит переход к другой логике: надо заставить соседей по столу скинуться, а если кто не скидывается, то он плохой человек и его нужно подвергнуть остракизму, а при сильном накале и чем-нибудь похуже. Так внутреннее переживание превращается в программу насилия.
Кто поглупее, тот бежит строить баррикаду. Кто поумнее, тот делает из социализма профессию. И тогда начинается уже история партий, фракций, парламентов, газет и кадровой работы. В 1820-х социалист еще может выглядеть как экзотический чудак вроде энфантеновцев, которых полиция забирает за странные костюмы и нелепые публичные жесты. Но к концу XIX века социалисты уже превращаются в огромные парламентские фракции в крупнейших странах Европы.
Очень поучителен здесь путь от утопического социализма к его краху в практике. Роберт Оуэн пытался строить кооперативные мануфактуры, где рабочие получают выгоду
9
напрямую, где существуют свои формы внутреннего снабжения, свои школы и детские сады. Этьен Кабе написал «Икарию», один из последних больших утопических романов о будущем социалистическом обществе, а затем попытался превратить утопию в реальность. Были собраны деньги, куплена земля, отправлены люди через океан, и началась попытка строить социализм на практике. Конец известен. Пока прибывают новые очарованные, пирамида еще держится; когда же приходится сравнивать качество и цену продукции с тем, что производит капиталистическое окружение, выясняется, что без рынка, капитала, процента, предпринимателя и свободного обмена сложное общество просто не живет. Мост, построенный без соблюдения законов сопромата, рухнет; общество, построенное без соблюдения законов экономической теории, тоже.
ВТОРАЯ большая традиция — консервативная, или охранительная. Парадокс состоит в том, что я тоже считаю ее левой. Ее суть — стремление зафиксировать сложившееся распределение статусов, власти и богатства. Зафиксировать на каком моменте? На том, который устраивает тех, кто это фиксирует. Пока идет рост и положение улучшается, о статус-кво обычно не кричат. Но как только накапливается достаточная масса тех, кого нынешнее расположение вещей устраивает, появляется желание остановить историю и поставить вокруг нее ограду.
Эта традиция боится прежде всего изменений, которые инициированы не ею. Любое неподконтрольное движение воспринимается как угроза. Здесь очень уместна бытовая метафора: мать, которая говорит дочери не «пойдем в зоопарк», а «ты куда это собралась?».
Если маршрут задан мной — никакой опасности нет. Если движение исходит не от меня — это уже подозрительно. В политике ровно так же. Идеологический материал при этом может быть любым. В Китае и сегодня в таком качестве отлично служит коммунистическая риторика. В Соединенных Штатах — ссылки то на Рузвельта и Кеннеди, то на Эйзенхауэра и Рейгана. Сама материя лозунга несущественна; существенна функция — удержать статус-кво.
Бывает и так, что социалистическая по существу сила временно пользуется этой охранительной риторикой, чтобы переманить на свою сторону традиционные элиты. Именно это делали немецкие национал-социалисты, которые собирались строить социализм, но при этом апеллировали к имперскому наследию и прусскому духу, выдавая новый хай-тек политической организации за нечто глубоко традиционное.
ТРЕТЬЯ традиция левого — научно-техническая. Ее пафос мне представляется очень современным. Здесь общество мыслится как хорошо работающая машина, или как исследовательский центр, или как информационная система, или как фабрика массового производства, или как организм, который можно вылечить, если правильно понять его устройство. Это не социалистическая мечта о новом человеке и не консервативная страсть к статус-кво. Это вера в то, что, если дать инженерам, ученым и администраторам достаточно пространства и ресурсов, они так всё устроят, что жизнь начнет крутиться сама собой. Нажал кнопку — и пошла колбаса; нажал другую — и все счастливы. В отличие от консервативной традиции, здесь опора не на прекрасное прошлое, а на чудесное будущее. В отличие от социализма, здесь не всегда в центре вопрос собственности; чаще речь идет об
10
организации, рационализации, лечении общественных недугов и устранении устаревших препятствий.
ЧЕТВЕРТАЯ традиция — воинственная. Она исходит из желательности и неизбежности насилия как средства увеличить богатство или престиж страны, нации, народа. Ее словарь — осажденная крепость, прорыв фронта, историческая справедливость, враги извне и враги изнутри. Если это меньшинство, то тут легко появляется пафос борьбы угнетенного народа. Если это большинство, то оно видит козни и разложение, идущее снаружи или изнутри. В этом смысле быть сербом, например, в определенный момент означало почти то же самое, что быть воином. Но интересно, что это не универсально. Эльзас, несмотря на постоянные переходы из рук в руки, долгое время существовал без такого милитаристского пафоса. Там менялись герб, почта, школа, тюрьма, а сама ткань повседневной жизни оставалась удивительно устойчивой. Люди были двуязычны, семьи смешаны, и этнический конфликт не становился центром мира. Значит, воинственность — это не судьба, а определенный тип политического оформления.
Наконец, ПЯТАЯ традиция — ресурсная, или экологическая. На рубеже XIX и XX веков она еще только проступает, но уже заметна. Очень хорошо ее можно разглядеть в рузвельтовских лесных корпусах времен депрессии. Когда наступает массовая безработица, работающие начинают бояться конкуренции со стороны тех, кто вот-вот выйдет на рынок труда. Появляется соблазн не дать новым людям войти в игру. Один способ — отправить молодых в трудовые лагеря: пилить, копать, сажать лес. Другой — продлить стандартное среднее образование. И тут возникает эффект, важный уже не только экономически, но и культурно: молодежь начинает формироваться как отдельный субъект. До этого «молодежь» в современном смысле почти не существует. Есть младенцы и есть маленькие взрослые. А потом вдруг образуется слой людей 15–18 лет, которых нужно чем-то занять, у которых появляется особый стиль одежды, музыки, поведения, внутреннего разговора. По историческим меркам это вещь чрезвычайно недавняя. Но она вырастает не из абстрактной заботы о юности, а из вполне конкретных хозяйственно-политических обстоятельств.
Все эти традиции я объединяю в одну историко-типологическую конструкцию. Левое в моем смысле — это не просто социалистическое и не просто партийно левое. Левыми я называю те меры, концепции, организации и тексты, которые отрицают правомерность, эффективность, справедливость, реалистичность или желательность свободы ненасильственных действий людей, прежде всего в сфере хозяйствования. Иначе говоря, левое определяется здесь негативно: через отрицание свободы ненасильственной экономической деятельности.
Такое определение, конечно, может показаться парадоксальным. Оно и должно пугать, потому что из него следуют непривычные вещи. Например, из него следует, что коммунисты и национал-социалисты, будучи смертельными врагами, всё же принадлежат к одному большому левому полю. На практике эти традиции могут ненавидеть друг друга, бороться насмерть и обещать друг другу физическое уничтожение. Но это не отменяет того факта, что и те и другие одинаково враждебны свободе добровольного экономического
11
действия. То же касается конфликта между охранительной и инженерно-прогрессистской линией: одна говорит «не трогайте», другая говорит «дайте нам всё перестроить», но обе в равной мере не доверяют стихии свободного обмена.
Есть и еще одна трудность. Носители левого умонастроения нередко бывают вынуждены проводить политику, которая в моем смысле не является левой. Советское государство, например, в международной сфере часто отстаивало вполне нелевую программу — доступ к рынкам, снятие барьеров, ликвидацию картелей, равноправие в мировой торговле. Между Первой и Второй мировыми войнами картелями было охвачено огромное количество значимых товаров — чай, кофе, электролампы и многое другое. С точки зрения экономической теории картель вообще плохой жилец: всегда найдется
участник, которому выгодно будет побежать из него со скидкой. Но политически картели существовали, и советская дипломатия выступала против них. В этой части она защищала вовсе не левый принцип.
И наоборот, Европейский союз, весь из себя номинально рыночный и свободный, строит колоссальные барьеры перед внешним миром. Отсюда и внутреннее противоречие его моральной позиции. Мы за свободу, за права, за равенство, за торговлю — но дешевые и хорошие товары из бедных стран к нам нельзя. Когда люди из этих стран, не имея возможности торговать, начинают плыть к вам на лодках, вы вынуждены либо ловить и высылать их, либо включать в свою систему социального содержания. А между тем, если бы им дали возможность нормально работать и обмениваться, многое выглядело бы иначе. Требовать же от каждого человека героической войны с местными царьками у себя дома — значит требовать от него слишком многого.
=== ОКОНЧАНИЕ ФРАГМЕНТА ===