Попросил искин покопаться в доступной информации. Вот, что он выяснил.

Что известно о Павле Коркунове

Музейный исследователь Александр Морозов ещё в 2002 году писал, что после национализации в 1918 году Коркунов навсегда покинул Поречье. Источники расходились: по одной версии, он уехал во Францию, по другой — сначала в Москву; дальнейшая судьба тогда считалась неизвестной. Фабрика к этому моменту была крупным акционерным предприятием, выпускавшим до 500 тысяч условных банок в год; небольшая часть продукции ещё до революции шла на экспорт.

Однако в апреле 2026 года тот же Морозов опубликовал уточнённые сведения:

Павел Алексеевич Коркунов — 23 марта 1862 года, Поречье-Рыбное — 3 ноября 1946 года, Париж, Булонское кладбище.

Он также сообщает, что к 1913 году общество Коркунова имело фабрики в Поречье, Москве и Симферополе и собственные магазины.

Более подробная, но менее академическая семейно-генеалогическая публикация утверждает, что Коркуновы бежали через Петербург, Голландию и Германию во Францию и поселились в Булонь-Бийанкуре по адресу 247 boulevard Jean-Jaurès. Павел Коркунов и его жена Ольга Фёдоровна умерли в один день, 3 ноября 1946 года, предположительно от отравления газом, и были похоронены 7 ноября на кладбище Бийанкур. Автор пишет, что сведения и документы ей передал потомок семьи.

При этом описание жизни семьи совершенно не похоже на историю успешно возобновлённого предприятия: сын Михаил работал парижским таксистом, затем маляром на заводе Renault, иногда красил декорации в русских кабаках; семья жила очень бедно.

Могли ли это быть настоящие консервы старой фабрики?

Дореволюционный запас — практически исключён. После 1918 года до времени действия рассказа прошло бы не менее десяти, а скорее пятнадцати–двадцати лет. Тем более Бунин называет огурцы не маринованными стерилизованными консервами, а именно малосольными.

На фабрике Коркунова огурцы действительно производились. Музейное исследование описывает банки с огурцами на предприятии ещё в 1890 году. Семейная история уточняет, что солёные огурцы доставляли из Поречья в Москву в бочках, а на московском заводе раскладывали в фирменные банки; выпускались также английские пикули, корнишоны, горошек и другие продукты.

После национализации московский завод, судя по той же семейной публикации, продолжал работать почти двадцать лет — приблизительно до 1937 года — и всё ещё выпускал пикули и корнишоны. Но автор специально добавляет, что теперь продукция предназначалась «только» для Москвы. Поэтому гипотеза о регулярном советском экспорте бывших коркуновских огурцов в Париж возможна теоретически, но ничем пока не подтверждается.

Когда происходит действие рассказа

Сам рассказ датирован Буниным 26 октября 1940 года, но действие разворачивается раньше: герой говорит, что заглядывал в парижскую «Иллюстрированную Россию». Этот журнал выходил с 1924 по 1939 год. Поэтому межвоенный Париж и, вероятнее всего, 1930-е — разумная датировка, хотя точного года Бунин не сообщает.

В самом рассказе столовая соединена с русским гастрономическим магазином, где продаются рябиновка, зубровка, халва, шпроты и различные закуски. Официантка перечисляет «дунайскую сельдь, красную икру недавней получки, коркуновские огурчики малосольные». То есть «коркуновские» подано примерно как обозначение известного происхождения или качества продукта.

Наиболее вероятное объяснение

На мой взгляд, «коркуновские огурчики» в рассказе — уже не обязательно продукция действующей фирмы Коркунова. Скорее всего, перед нами одно из двух:

1. Сохранившееся нарицательное название. Для русских эмигрантов «коркуновские» могло означать огурчики привычного дореволюционного типа и качества — примерно как «елисеевские продукты» или «смирновская водка», даже когда первоначального предприятия уже не существовало.
2. Местные огурцы, изготовленные “по-коркуновски”. Русская столовая или связанный с ней гастроном могли солить огурцы сами либо покупать их у русского поставщика, используя знаменитое старое название как элемент меню и эмигрантской ностальгии.

Менее вероятны две другие версии: производство самим Павлом Коркуновым в Булонь-Бийанкуре и импорт продукции национализированного московского завода. Ни рекламы парижской фирмы Korkounoff, ни записи о принадлежащем ему пищевом предприятии, ни объявления о продаже коркуновских огурцов во Франции мне найти не удалось.

Итог: загадка полностью документально не решена, но её наиболее правдоподобное объяснение — Бунин употребил знаменитое дореволюционное название, продолжавшее жить в языке русской эмиграции. Это могли быть вполне реальные свежие малосольные огурцы парижского изготовления, но «коркуновскими» они назывались уже по памяти о старой марке, а не обязательно по имени фактического производителя.